Texts


Michael Fichtenholz

ХОЖДЕНИЕ ПО МУКАМ

Волонтерские заметки. Часть 4. Лонгрид.
Мы уже почти свыклись с ней, хотя непонятно, как с таким можно свыкнуться. Война из острой стадии перетекла в острую хроническую, многие волонтерские инициативы в Берлине встали на государственную основу, в городе зарегистрировано, кажется, около 60 000 беженцев, – неизвестно, сколько ещё здесь находится неофициально. Многие волонтеры переквалифицировались в штатных сотрудников, в частности в центре приема беженцев в Тегеле. Я – один из них, у меня контракт на два месяца и полная ставка (40 часов в неделю), плюс я подрабатываю переводчиком в двух социальных ведомствах в Берлине.
Быть волонтером и быть наемным работником, но при этом делать почти одну и ту же работу – две очень разные и непохожие вещи. Делать добрые дела в удобное тебе время и в удобном тебе месте, имея возможность в любой момент испариться, легче, чем быть благодетелем в штатном режиме, где от тебя ожидают концентрации, профессионализма и благожелательной улыбки по восемь с половиной часов в день. Души прекрасные порывы в прокрустовом ложе тяжелейших смен меняют твою оптику и бросают вызов твоей эмпатии, которой, как тебе казалось, у тебя хоть отбавляй, а на самом деле сильно меньше, чем нужно, ибо эмпатия решительно выталкивает тебя из твоей привычной зоны комфорта, ежедневно бросая вызов и проверяя тебя на прочность.
Хочешь помочь? Если ты такой заботливый, научись вставать в 04:00 на утренние смены. Научись спать ровно 28 минут, проезжая 14 остановок на линии метро U7. Научись не клевать носом на ночных сменах. Научись с ходу запоминать сложные и доселе не встречавшиеся тебе немецкие слова, будь то названия официальных документов (на приёме у чиновников), либо названия редких хворей (для сопровождения украинцев к врачам).
И, самое главное, научись тренировать свои нервы – это такой же орган, как сердце, им полезны нагрузки разной степени тяжести. Прочность нервов достигается ежедневными многочасовыми тренировками – и только ими. Загляни в лицо мариупольскому полицейскому, у которого вместо левого глаза – шов в том месте, где ещё недавно было глазное яблоко. Посмотри в глаза очаровательной 8-летней девочке, которая два с половиной года борется с нефробластомой, а затем поговори с ее родителями, которые везли ее сюда на разбитом жигулёнке через пять стран. Успей довести до врача 14-летнего мальчишку, которого выворачивает наизнанку (приступ панкреатита), да так, что у него переполняется пакетик для рвоты. Пообщайся с 85-летней бабушкой, у которой тяжёлая онкология вкупе с деменцией, и подержи перед ней полиэтиленовый пакет, на котором она делает пометки шариковой ручкой («я всё забываю, прочитайте, молодой человек, что я тут уже написала, мне важно не забыть…»). Извинись, когда на твой невинный вопрос 17-летнему парню, приехавшему с семьей его девушки, а где его родители и есть ли у него доверенность от них, этот юный красавец, косая сажень в плечах, начинает рыдать в голос – он третий день не может дозвониться маме и папе в Харьков.
Что бы не случилось, ты должен излучать спокойствие и доброжелательность и лишь иногда можешь забежать за угол, и чтобы никто не видел, закрыть на секунду глаза, выдохнуть – и идти работать дальше.
Впрочем, когда тебе показывают снятые на мобильный телефон кадры из двора в Мариуполе, с обугленными остатками жилого дома («вот тут мы жили, а вон там готовили еду на пепелище»), тебе становится стыдно за приступы жалости к себе и за нежелание вставать в 04:00. Нет, тебе не тяжело. Тяжело – не тебе. По правде, у тебя нет никаких проблем, покуда ты спишь в собственной постели, у тебя есть крыша над головой и ты знаешь, что она будет у тебя и завтра и ее не пробьют российские «грады», похоронив твоих близких.
Я работал, в основном, на чек-ине, где гостей, после предварительной регистрации и теста на ковид распределяли на ночлег. Надевая сотни бумажных браслетов с номерами кроватей на руки гостям, носясь с бумагами и паспортами между стоек регистрации и боковым зрением отслеживая вновь прибывших из соседнего помещения тест-центра, я научился, не включая мозг, выдавать гостям всю основную информацию о том месте, куда они приехали:
– На территории центра бесплатный wi-fi без пароля, розетки рядом с кроватями, либо у дежурных по этажу. У вас чистая смена постельного белья и полотенца; вам покажут, где туалет и душ, предметы первой гигиены для душа при необходимости вам выдадут. Ужин с 18:00 до 20:00 в белой палатке на улице, не опаздывайте, завтрак там же с 07:00 до 09:30; если вы проголодаетесь после 21:00, возле стойки информации – сухой паёк, далее по коридору – чай, кофе, вода в любое время. Детская комната работает круглосуточно, за детьми там присмотрят. Также круглосуточно здесь охрана и персонал, говорящий по-русски и по-украински. Если будут вопросы – обращайтесь.
Эту мантру я произносил десятки раз в день, иногда больше. Периодически люди начинали смеяться мне в лицо – в этот момент я понимал, что на самом деле я уже им всё сказал десять минут назад, но при таком потоке людей лица просто перестают запоминаться. Забывчивость обострилась после одной славной ночи, когда я оказался один переводчик на смене и меня послали на чек-ин, где, работая в четыре руки с моим координатором, мы заселили с 22:15 до 03:30 примерно 320 – 330 человек. То был мой персональный рекорд.
Перед нами всеми, одетыми в однотипные жилетки лилового и синего цветов, проходит весь украинский народ в его пёстром разнообразии. Уровень достатка людей можно определить по наличию у них чемоданов, ибо в основном народ бежит с громадными, перетянутыми веревками мешками IKEA, знаменитыми клетчатыми баулами «мечта челнока» и с полиэтиленовыми пакетами. А иногда с рюкзаками или вообще практически без всего – это когда автобус в эвакуацию отходил через сорок минут и времени на сборы не было.
Маленькие семьи. Большие семьи. Огромные цыганские семейства, буйные и неуправляемые, как правило из Западной Украины, где матери не могут посчитать своих детей, за которых заполняешь все анкеты на заселение, ибо они не владеют грамотой. 90% процентов – приятнейшие, вежливые, тихие люди, признательные за любую помощь или полезную информацию, осыпающие моих коллег и меня благодарностями, и им, после трёх-четырёх дней в дороге, решительно безразлично, московский у меня акцент или нет. И почти у всех чудесное, истинно украинское чувство юмора – и это после того ада, через который многие прошли. Они умеют рассказывать о своих лишениях и невзгодах спокойно, с достоинством, иногда даже с улыбкой, ибо понимают ценность тех вещей, которые существенны – сейчас они в безопасности, дети рядом, и мужья… живы, пусть и далеко и в опасности, но пока, слава богу, всё-таки живы.
Не забуду маму восьми (!) чад из Закарпатья, командовавшую своими отпрысками – старшему сыну 17 лет, младшим девочкам-близняшкам по три года: она руководила ими, как собственной маленькой армией – «Построились все! Багаж в руки взяли! Пошли за мной!». Два развеселых семейства из Чернигова – от их смеха и веселья звенел весь этаж. 12-летний Руслан из Киева, любимец детской комнаты, упросивший сотрудников дать ему костюм розового слона и веселивший в нем малышей, пока родители ждали в очереди на заселение.
Для многих сторонних людей благополучное прибытие в Берлин кажется страшной сказкой с счастливым концом – бегство на поездах и автобусах, иногда под пулями и автоматными очередями, сутки, проведённые в польских поездах на ногах и без сна, дают к этому некоторые основания. Но горькая реальность заключается в том, что это лишь начало в изматывающем ежедневном марафоне под названием «будни». Адреналин заканчивается. Энтузиазм тоже. Волонтеров на вокзале всё меньше. Твоя личная трагедия, маленькая или большая, становится одной из десятков и сотен тысяч подобных или теряется в ряду более масштабных трагедий. А потом и вообще превращается в обыденность, о которой сухим канцелярским языком повествует какой-нибудь официальный документ. Слёзы сочувствия высыхают и уступают место усталости, а иногда и раздражению – всех не спасёшь, всем не поможешь, вас и так слишком много, сделайте сами, приходите завтра, а лучше вообще не приходите. На любой аргумент всегда есть контраргумент, всегда есть кто-то, кому ещё хуже. Градация цветов в сторону чёрного может быть бесконечной.
– У Вас муж в теробороне? – А мой вообще в оккупации. – А мой на передовой – А у моего ранение средней тяжести.
– Мы из Харькова, наш район не пострадал, но вокруг столько разрушений. – Мой дом ещё стоит, слава богу, но квартиру вскрыли, забрали всё ценное, там орки разместили солдат. – Моего дома в Харькове больше нет – А мы из Мариуполя.
– Моему сыну нужно к врачу, а ближайшее время приёма только через две недели. – А нас с сыном вчера «завернули» на приёме у офтальмолога, потому что мы без переводчика пришли, а нам никто не сказал. – Ну и что, мы тут к врачу с острой болью прибежали, а к нас страховка просрочена, нас не приняли – Так она у вас хотя бы есть, а мы в социальамте вчера с четырёх утра в очереди стояли, чтобы ее получить, и так и не попали внутрь. – А я стояла в социальамте в очереди, чтобы получить социальное пособие на мужа, а мне сказали, что ему не положено, поскольку в больнице его обеспечивают всех необходимым.
Последняя реплика – прямая цитата. Я очень хорошо помню эту женщину, с землистым цветом лица, пытавшуюся выбить выплаты для мужа. «Тем, чем его кормят, ему есть нельзя. – говорит она и я ей верю – «Мне ему творожок надо покупать и кефир, а денег нет». Так ведь он выйдет из больницы, возражаю я, и получит свои выплаты.
У женщины стеклянеет взгляд. Она молча протягивает мне справку. В ней два слова, которые резко возвращают меня к реальности: palliative Medizin. Нет, он не выйдет из больницы. Мне становится стыдно за собственную бестактность. Но таков закон, а перед законом все равны: если человек находится в больнице на стационарном лечении, считается, что всем необходимым на данный момент его обеспечивают. Социальных выплат не положено? Очень жаль, но творог и кефир – за ваш личный счёт. Я читаю про паллиативное лечение в тот момент, когда сотрудницы, обрабатывавшей документы, уже и след простыл. Решения нет. Точнее, есть: не положено. Закон против человека.
И таких «не положено» – сотни. Привыкшие к перетягиванию каната с постсоветской бюрократией, где любой закон можно прочитать по-всякому, некоторые особо боевитые украинцы пытаются воевать, включают эмоции, срываются на крик, от отчаяния плачут. На любое повышение эмоциональной температуры в помещении немецкие чиновники реагируют одинаково – наоборот, снижают громкость и включают режим абсолютного бесстрастия.
Каждый раз я стараюсь поставить себя на место каждой из сторон конфликта. Ты жил тихой, скромной, но достойной самостоятельной жизнью, из которой тебя вырвали с корнем полусумасшедшие, мающиеся мечтами об имперском господстве люди из России. И внезапно ты оказываешься в чужой стране, в которую не планировал ехать, один на один с чужим языком, на котором ты не говоришь, и самое ужасное – в положении человека, который всё время просит (вариант: выпрашивает), которому всё время надо что-то объяснять, который постоянно в зависимом положении от других, который чувствует себя беспомощным и ведомым. И который обречён проиграть битву просто потому что не планировал ни с кем воевать и не в состоянии прочитать слова Wohnungsgeberbestätigung или Asylbewerberleistungsgesetz.
И другой ракурс. Ты простой немецкий чиновник – и ты тоже жил тихой, не бедной, но и не самой богатой, достойной, честной самостоятельной жизнью. Внезапно у тебя прибавляется в пятнадцать раз работы (без дополнительной оплаты), тебя вдруг толпой окружают люди, на языке которых ты не говоришь, которым – часто языком жестов – надо дюжину раз объяснять одни из те же вещи, которые приходят с плачущими детьми, у которых нервы на пределе и которые иногда срываются и повышают на тебя голос.
Здесь нет правых и виноватых.
А посредине между невиноватыми и неправыми стоишь ты – в странной функции переводчика, где одна сторона рассчитывает на твою профессиональную лояльность и беспристрастность, а другая – на сострадание и эмпатию, протягивая к тебе – иногда буквально – руки, чтобы ухватиться за невидимую соломинку, которая поможет не сгинуть в темном омуте германской бюрократической казуистики. Будто от одного твоего слова чаша весов качнется в определенную сторону – и тебе решать исход словесного поединка, к чему ты совершенно не готов.
Иногда, когда вдруг отдышишься и вновь налаживаешь в собственном организме функцию сопереживания, когда люди начинают вновь быть людьми, а не посетителями, начинаешь мечтать о том, чтобы каждому беженцу, каждой семье попался свой ангел-хранитель – тот человек, который в решающий момент протянет руку помощи и проведёт через все круги бюрократического ада. И это случается, хоть и очень редко.
«Это наша Лиза!!» – Молодая украинская мама как испуганный ребёнок вцепляется в руку сидящей рядом молодой энергичной берлинки, – по виду преуспевающая деловая немка с умным, пронзительным взглядом. – «Она нас взяла к себе, двух мам с тремя детьми и везде с нами ходит и помогает, мы без неё бы не справились, как же нам с ней повезло!». За прошедшие месяцы Лиза кардинально переоборудовала свою налаженную жизнь под своих подопечных – устраивая детей в детский сад, выбивая мамам пособия и оберегая свои новые две семьи от всех невзгод.
– Лиза, а как вы общаетесь? – спрашиваю я её по-немецки
– Уже два месяца через гугл-переводчик.
Будь моя воля, Нобелевская премия мира отошла бы человеку, который придумал гугл-переводчик. Или всё-таки Лизе?
Счастливые случаи обретённого везения – капли в море людского горя. Перед тобой калейдоскопом мелькают эпизоды чужих жизней, в ошмётки разорванных имперскими амбициями кучки циничных подонков.
Почти слепой и почти не ходячий отец-одиночка, лет 60-и, за которым идёт 4-летний малыш – его сын – с копной светлых волос, смеющийся и мгновенно очаровывающий всех вокруг. Им как-то помогли сюда до Берлина добраться волонтеры, но дальше – неизвестность. Я встречаю отца дважды – второй раз он один, без сына, ибо произошёл какой-то дурацкий инцидент с полицией на вокзале, – подробностей нет – отцу стало плохо, его отправили в больницу, а сына – в органы опёки. Отца затем вернули в Тегель и он сидит на кровати и не видя ни меня, ни социального работника и повторяет один вопрос – «а с сыном поговорить можно, где он?».
Мужчина лет 45, кажется, из Херсона. Вчера он пытался дозвониться до жены – трубку взял мужской голос и сказал, что жену убили, а что с сыном – непонятно. Реакцию можно домыслить и тут уже неуместно спрашивать, каким образом он оказался здесь, в Берлине, а она – всё ещё там, в аду. Я перевожу на второй день его пребывания, и выясняется, что, слава богу, жена жива – ее телефон взял себе на память русский солдат, ну вот так оригинально решил ответить на звонок мужа. После солидной дозы успокоительного и радостной вести муж чувствует себя хорошо, но пересказывая нам эту историю, начинает содрогаться от рыданий – у него эмоциональное потрясение. Успокоившись, сообщает, что вроде как жена кому-то даст взятку в $200 и ее с сыном спрячут в продуктовой фуре – и так вывезут из зоны оккупации.
Вновь отец-одиночка – теперь уже с тремя детьми. Старший, 10 лет, обессиленно плачет на руках у отца после трёх дней дороги, младший спит на скамейке, а вот дочка – решительно хватает меня за руку и тащит к детскому уголку, выбирать себе куклу и братьям – машинки, а затем удобно устраивается на коленях у девушки-координатора. Отец пребывает в полнейшей прострации – зарегистрировав всех четверых на ночлег, я бужу младшего сына и отвожу всех троих детей попрыгать на батуте, – за ними безучастно наблюдает отец, которого я спрашиваю про дальнейшие планы. Семья из Николаева. «Мы, наверное, домой…». Как домой, куда домой??? «Я тут никак с детьми… Я ничего не понимаю, не знаю…». Я начинаю уговаривать его остаться, пуская в ход все возможные аргументы, но замечаю, что он практически не слышит меня – он устал, смертельно устал. Ему надо выспаться, утро вечера мудреней, но утром у меня смены нет, поэтому я не знаю, что с ними приключилось.
Пожилая женщина, 86 лет, как мне говорят, с сильной деменцией. Ей всё время холодно, она лежит в кровати в куртке и шерстяной юбке и трогательном берете. Разговаривая с ней, понимаю, что никакой деменции нет – ясный четкий ум, складная речь. Она из Авдеевки и гордо рассказывает, что всегда успевала во время воздушных тревог дойти до бомбоубежища. А потом увидела однажды, выйдя на улицу, автобус, спросила водителя, куда он едет, оказалось – в эвакуацию, попросилась – ее и взяли с собой. И вот она здесь, дальше – неизвестность. Дом престарелых, где говорят по-русски — ее единственная робкая просьба.
Время от времени меня начинает бесить собственное бессилие – бессилие и злоба, от которой хочется биться головой об стенку. Остудив мозги, понимаешь, что приступы злобы бесполезны и бессмысленны а, самое главное, не конструктивны – промучаешься полночи, а ведь вставать в 04:00, приедешь на смену злой и не выспавшийся – начнешь срываться на гостей (здесь не любят называть их «беженцами», и мне это нравится). И такие срывы, скажу честно, были, и не раз – простите меня те, кто попался «под горячую руку».
Единственный выход – сжав зубы, вопреки всему, продолжать работать, что бы не происходило в новостных сводках. Пусть твои усилия – это частичка пыли, но по крайней мере засыпаешь с сознанием того, что ты сделал что-то полезное.
И улыбайся по-любому поводу, или даже смейся в голос. Ибо жизнь – кто бы там не был высоко в небесах, у Него прекрасное чувство юмора – крупицами золота подкидывает тебе в самые депрессивные моменты поводы для улыбки. Иногда в них есть нечто гротескное (мужчина лет 55-и, спрашивающий в два часа ночи, как… нет, не пройти в библиотеку, а проехать до Страсбурга, где он намеревается подать в суд на Президента Российской Федерации). Иногда – нечто сюрреалистическое (в Тегеле где-то на крыше живет енот, которого все пытаются приручить – его почему-то окрестили поэтичным французским именем Марсель). Иногда – трагикомическое (орущая полночи кошка, сбежавшая из переноски и запутавшаяся в проводах где-то над навесным потолком; я долго злился на кошку – но тут меня укусила за ногу собака и про кошку пришлось забыть…).
Если мы плачем, если мы улыбаемся, если нам больно – мы живы. По нынешним временам – это не так уж мало. Если ещё и здоровы – так вообще роскошь (и это не фигура речи: мне завтра переводить телефонный разговор женщины с опухолью мозга с врачом-радиологом…)
*******
…. На чек-ин приходит женщина средних лет, беспокойно озирающаяся по сторонам. «Я сестру жду – она должна вот-вот приехать, но пока не приехала». Она явно волнуется, периодически встаёт с места и начинает ходить туда-сюда. Глаза на мокром месте. «Мы же договаривались, что она к четырём подъедет, а ее все нет и нет. Господи, ну где же она?». Я предлагаю ей подождать сестру внизу в палатке, где первичная регистрация, но там прохладно, поэтому женщина остаётся в основном здании, там, где делают тест на ковид.
… Спустя полчаса я слышу счастливый заливистый смех. Сёстры стоят, обнявшись как маленькие девочки, и смеются сквозь слёзы радости. «Мы два месяца друг друга не видели, думали, уже не увидимся с этой проклятой войной!». «Счастье-то какое – снова вместе!»
Они упархивают в направлении палатки, где раздают ужин, как вдруг одна из сестёр – не помню, какая именно – говорит, обернувшись ко мне, звенящим от радости голосом:
– Мы ещё и Украину отстроим! Вот увидите!
Тем же вечером, вся наша смена, человек двадцать пять, плотно набивается в маршрутку, следующую от Тегеля в сторону метро. Кто-то спрашивает, чего это я улыбаюсь во весь рот после тяжелой смены.
«Они точно отстроят Украину», говорю я в ответ, забывая рассказать всю предысторию, и мне легко и радостно. Завтра и послезавтра ещё две смены, и ещё много горя и беспросветного мрака, эта война – как липкий нескончаемый кошмар, таким она ещё и останется на месяцы, если не на годы – но сегодня я еду в маршрутке и мысленно смеюсь в унисон с прекрасными, сильными и несгибаемыми украинцами.


[Ника Бирман]

Эврика! Я нашла потерянную национальную идею России последних 20 лет. Я нашла определение современного российского патриотизма.
Все 70 дней оживлённых дискуссий, которые неизменно перерастали в ожесточённые баталии со стороны «патриотов» меня, раз за разом, поражало одно и то же: я привожу официальные, опубликованные в разрешённой российской прессе, неудобные или неприятные факты, и при этом я, вдруг, оказываюсь врагом и предателем Родины. Не те, кто это, собственно, совершил. Не те, кто это реализовал или допустил. А я – тот, кто об этом говорит вслух.
Как это так?! Почему патриотов раздражают не ужасные факты, а именно публичная их констатация?! Почему они готовы закрывать глаза на деревенские сортиры, в которых тонут люди в 21 веке – но не готовы терпеть рассказ об этом?! Каким образом именно СЛОВА о воровстве в России, это предательство, а само воровство – нет?! Почему «засирать» и «гадить», в чём меня уже неоднократно обвинили – это именно озвучивать факты, а не, собственно, творить их? Почему «предательство» – это описание системы скрытых налогов в России, а не её изначальное внедрение?! Я долго недоумевала. А потом щёлкнуло – и всё встало на свои места. Национальная идея при текущем режиме – это потёмкинское величие России. Картина величия. Иллюзорное величие. Фейк.
Осознаваемый всеми.
Власть прекрасно знает, сколько стоили их дворцы и яхты, часы и ёршики, сколько было распилено на реконструкции Большого и сколько стоил Алабяно-Балтийский тоннель в одной только Москве. Население видит перекошенные сортиры и раскисшие дороги, и знает, сколько получает учитель и медсестра в глубине нашей необъятной Родины. Иллюзорность «величия» осознаётся и принимается обеими сторонами негласного договора. Она их устраивает, это очень удобно.
Граждане получают величие бесплатно, не вставая с дивана и не совершая труда. Величие для всех, даром, и пусть никто не уйдёт обиженный от экрана своего телевизора. В других странах это решительно невозможно: например, концепция патриотизма в США включает тяжкий ежедневный труд на благо страны и активную борьбу за её ценности.
Обе стороны в придачу получают индульгенцию: во всех проблемах страны при этом виноват не народ, не избраннная народом власть – а половцы, печенеги, Вторая мировая, развал СССР и вечные козни Запада. Наш опиум, наша религия – Величие и праведный гнев. Истинный патриот – тот, кто поддерживает “величие России” словами, публичной гордостью за свою страну и агрессивным покрыванием вылезающих признаков обратного. А вот предатель родины – тот, кто ставит подножку потёмкинской ширме. Порывается обнажить под тонким слоем китайской краски дремучую многолетнюю ржавчину.
Задерживают зарплату на космодроме Восточный – виноват Запад, ямы на дорогах – англичанка гадит, дом аварийный и разваливается – это всё пиндосия виновата. Нищенские зарплаты в стране, потому что 97% жителей страны перепадает всего 11% всех её денег – не страшно, “импортозамещение” встало намертво без иностранных комплектующих – не страшно, а вот ГОВОРИТЬ об этом – нельзя, говорить об этом вслух, громко, звонко – предательство.
На факты наплевать. Не трожьте картинку.Именно поэтому у патриотов сегодня нет аргументов. Их неоткуда взять. Зато есть ненависть к фактам. Потому что они пошатывают и без того хрупкие глиняные ноги национальной идеи.
В любой демократической стране человек, обличающий воровство властей и политические пороки – патриот. В России – предатель.
То есть «предатель Родины» – это не человек, совершающий по отношению к стране что-то неправильное. А тот, кто своими аргументами подвергает комфортную картину величия экзистенциальной угрозе. Обнажает реальность, которая решительно, раз за разом, не оказывается приятной. А если картина рухнет – что от неё останется? Ничего. Кроме ядерного арсенала. Поэтому патриот всеми силами защищает картинку. От иностранцев, от сограждан, от себя самого.
Это действительно сложно понять умом, это действительно уникальный путь. Но именно эта национальная идея сегодня, по моим ощущениям – действующая, искренняя, настоящая. Не озвучиваемое, не прописанное на бумаге, но понятное каждому. Объединяющее страну в едином душевном порыве.
Но кто-то должен рано или поздно сказать, что король – голый. И что Новой России нужно придумывать новую национальную идею. Перестать валить свои проблемы на свою историю, на козни “Запада” (который всю дорогу нас с оптимистичным упорством развивает, со времён Рюрика, кстати). Подойти к зеркалу, и как взрослые люди сказать: ни наша история, ни запад, ни марсиане НЕ ВИНОВАТЫ в той дыре, в которой мы находимся. Современная история нашей страны – это наших и только наших рук дело, и наша ответственность. Наша страна имеет все предпосылки быть успешным и развитым государством, с процветающими и счастливыми гражданами, каждым из них. Нужно просто выселить из власти воров, встать с дивана и построить своё светлое настоящее.
И для этого хорошо хотя бы начать называть вещи своими именами. Коррупционеров – ворами, новые законы – репрессиями, низкий уровень жизни – нищетой, сокрытие правды – враньём, неадекватные указы – идиотскими решениями, а войну – войной.


Я фоторедактор «Медузы». Это означает, что уже почти пятьдесят дней (окей, у меня было три с половиной выходных) 9-10 рабочих часов в день я смотрю на фотографии из Украины.
Я вижу, как ротируются западные фотографы — чьи-то фотографии перестают приходить на ленты, на его место приезжает другой. Я вижу, как местным фотографам отдохнуть негде, и они каждый день снимают то, что происходит на их родине. Я вижу взорванные дома и тела рядом с ними, день за днем.
Это тысячи фотографий каждый день.
Я вижу не малую толику фотографий, а почти все. Те несколько эпизодов, которые привлекли всеобщее внимание, для меня тонут среди сотен и сотен маленьких и незаметных историй. Взорванных российскими ракетами домов сотни и тысячи — а вы видели десятки. Тел тысячи — а вы видели сотни.А еще я вижу, как российской властью выстраивается пирамида лжи.Самые одураченные поверили, что это не война, а «операция». Рядом с ними верещали про где-вы-были-восемь-лет пропагандисты, занимая стратегическую моральную высоту и убивая возможность разговора.
Чуть более умные сломались на обстрелах жилых домов. Фотографии полились в первый же день — вот Чугуев, вот Харьков, вот Киев. Я видел фотографии людей, прячущихся в метро или стоящих на коленях рядом с телами родственников, — но кто-то поверил, что российская армия не только бьет, но и попадает только по военным целям. Ведь вокруг них были те, кто вообще не называл это войной, а всех, кто пытался рассказать правду, называли предателями и лицемерами, ведь где-вы-были-восемь-лет. Оставаться в меньшинстве страшно. Какие уж тут попадания по жилым домам. Это все украинцы сами по себе!
Мариупольский роддом сломал некоторых вроде бы нормальных людей, может быть, даже тех, до кого дойдет этот пост. Взять на себя ответственность за такое слишком сложно, и вы схватились за спасительное «правды мы не узнаем». Вы искали актрис и грим на этих кадрах — но днем ранее вы не заметили десятки фотографий того же Жени Малолетки из другой больницы, где за один вечер умерло несколько детей и подростков, убитых осколками. И ещё одним днем ранее не заметили. И все неделю перед этим не замечали. Как вы себе это представляете — человек неделю снимает настоящую смерть, а потом приезжает к дымящейся больнице, которую взорвали украинские «боевики», потому что в ней были позиции украинских «боевиков» (я верно пересказал позицию?) и начинает командовать актерами? Или что, это все была постановка? С десятками локаций, сотнями вовлеченных людей и независимых свидетельств? Вокруг были те, кто кричал, что российская армия вообще не стреляет по мирным жителям — и с ними было так соблазнительно согласиться хотя бы чуть-чуть.
Но самое худшее началось потом. Пирамида продолжала расти. Спасительное абсурдное неверие в трагедию роддома стало аргументом не верить дальше. Оказалось, что постановки были еще и Буче, Бородянке, Новом Быкове…Ой, вы ведь не слышали про Новый Быков? Это деревня в 50 километрах на восток от Киева, с другой стороны, чем Буча. Истории оттуда не так «завирусились», поэтому вы о них не слышали, а пропаганда и не пыталась их оспорить. Проблема в том, что они ровно такие же: допросы, связанные за спиной руки, расстрелы, мародерство. Любой уровень этой пирамиды разбивается о сотни и тысячи соседних событий, которые вы просто не заметили и которые вписываются в реальную картину, — но которые не вписали в вашу.
Я не верю, что этот пост откроет глаза кому-то. Я просто бешусь от того, что на моих глазах вырастает пирамида лжи. Вы с готовностью начинаете верить в новую неправду, потому что она ссылается на предыдущую.
Российская армия, которая ведет себя буквально по-фашистски, оставляя после себя тела гражданских со следами пыток, братские могилы и рассказы о расстрельных списках, воспевается как буквально антифашистская. Реальность в Украине и реальность в вашей вере расходится все дальше.
Вам кажется, что хотя бы толика из написанного мной неправда? Ну допустим. Давайте представим, что вы во всем правы. Украинская армия так сильна, что в беспорядочном бегстве успевает убивать местных жителей и снимать сцены, о которых Спилберг может только мечтать. Жестоко конкурирующие между собой журналистские машины из разных стран с фотографами со всего света внезапно начинают синхронно отворачиваться в нужные моменты. Мобильные телефоны и видеорегистраторы всех до единого местных жителей снимают десятки тысяч часов видео — и лишь благодаря магии туда не попадает ничего про организацию постановок, только трупы, стиральные машины в кузовах армейских грузовиков и разрушенные дома.
Как бы вы ни пытались убежать, вы все равно неизбежно упретесь в простой вопрос: что из этого происходило в этих тихих городках до 24 февраля, дня, когда Россия развязала там войну? Вам все равно не отвертеться от разговора с собой о том, что вы могли сделать, чтобы эти города остались мирными. Лучше начать его сейчас — с того, чтобы признаться себе в правде.
(Евгений Фельдман, https://www.facebook.com/FeldmanEvgeny/posts/10223037603346664)



Пока Кирилл Мартынов страдает от того, что у него только один костюм, а российские мужчины стонут о том, что будет нечего курить, украинских женщин волнуют другие вещи. А именно: чем накормить детей и престарелых родителей, как выжить под обстрелом, как избежать насилия. И что делать, если изнасиловали.

Ниже – отрывок из поста врача Наталiя Лелюх. Целиком его можно прочитать здесь.

По специальности я не являюсь специалистом по физическому насилию, я работаю с его последствиями. Поэтому мои советы больше о сохранении здоровья и психологической целостности прошедшего через изнасилование человека.
⏹Если изнасилования не избежать, и вы не уверены в своих физических силах по активному вовлечению, старайтесь “заморозиться” внутри и извне. Для насильника этот процесс не о сексе, а об установлении власти и контроле, об унижении и обесценении. Активное сопротивление жертвы разжигает и подкармливает садизм. Поэтому женщина, которая сопротивляется физически больше, может получить травмы половых органов и тела. Также, оккупант может в процессе изнасилования мстить за свой страх смерти и ощущение заброшенности и беспомощности. Если сможете “заморозить” свои реакции. Вы не здесь, это не ваше тело, этот изверг не заслуживает, чтобы вы его замечали и жалели.

Советы психологов:
– Проговаривать: «Это только тело, моя душа больше, сильнее, ее схватить невозможно. Я в 1000 раз больше, чем тело. Это только тело».
– Диссоциация, то есть отделение от собственных чувств, это способ предотвратить травмирование. Она обычно включается автоматически, но можно помочь себе и сознательно.
– Важно не допускать чувство вины. Это не потому, что со мной что-то не так, это не потому, что я осталась в городе, или вышла за водой, или хорошая, или молодая, или женщина, это все отбросы сознательно. Виноват насильник, виноват оккупант. Вы пострадали, никакой вашей вины, ни в чем, никакой. Это не о вас, это о нем. А вы остаетесь тем человеком, что и были, это вас не запятнает, нет.

⏹Если после изнасилования вас оставили в покое и прямая угроза вашей жизни отсутствует, попробуйте позаботиться о своем теле. По возможности это минимальные гигиенические процедуры, хотя бы влажными салфетками, если они есть. Обычно в этот момент женщины испытывают непреодолимое желание умыться, смыть с себя грязь события. В условиях оккупации это не всегда возможно. Не рискуйте жизнью ради ведра воды из простреливаемого колодца.


Зачем мы опубликовали текст, который находится ниже.

Сейчас огромное количество россиян видит, что украинцы считают их виноватыми в войне или ответственными за нее. Да, это может быть обидно – особенно тем, кто не поддерживает Путина, тем, кто в принципе против войны – или тем, у кого в Украине были и есть родственники и друзья. Естественная реакция на эту очень неприятную эмоцию – пойти и объясниться, попытаться убедить, что вот я-то не такой. Или реально войти в положение и публично “разрешить” плохо к себе относиться.
Нам кажется, что эти реакции, хотя они и совершенно понятны, несколько игнорируют неравновесность ситуации. Собеседнику, который в буквальном смысле сидит под обстрелом, может быть не очень интересно и важно прямо сейчас, что лично мы за мир или против Путина. Ему важнее, чтобы обстрелы прекратились как можно скорее. А еще он, возможно, потерял в этих обстрелах дом и близких – ну и в общем сейчас немного не до нашей обиды.
Люди имеют право нас не любить и даже ненавидеть – даже незаслуженно. Это можно не принимать, можно с этим не соглашаться, но это данность. И все разговоры и объяснения стоит пока отложить и сосредоточить усилия на том, чтобы война закончилась. Усилия эти могут быть разными. Кто-то выбегает с плакатом в прямой эфир. Кто-то выходит с протестом. Кто-то просто пересылает знакомым ссылку. А у кого-то нет совсем никаких ресурсов, потому что санкции и больной ребенок. И это всё – совершенно нормально.
Не надо ничего доказывать людям, которым сейчас не до нас.
Давайте отложим это на после войны.


Важный текст из Украины:

Даже самые замечательные люди (без шуток, ноль иронии), рождённые за поребриком (а географически находящиеся в примерно любой точке земного шара), в конце самых хороших (и очень часто полезных) постов совершают одну и ту же ошибку.
Они как под копирку пишут: украинцы, можете ненавидеть меня/нас, если вам это нужно. Как будто их разрешение здесь кому-то необходимо; как будто нам оказывают гуманитарную помощь, подставляя левую щеку следом за правой. В этом есть что-то нутряно достоевское и настолько гаденькое, что даже у самых отличных и полезных постов немедленно появляется мелкий дрожащий отзвук, как от комара, знаете, летающего у самого лица, когда пытаешься заснуть в четвёртом часу утра. Раздражающе утомительный, даже прихлопнуть рука не поднимается.
Вообще несравнимо, но во время протестов BLM многие wasp совершали такую же ошибку. Мне страшно повезло там оказаться и активно работать на протестах – вроде как вообще не имея отношения к проблеме, просто с белой кожей. Это humiliates в хорошем смысле, крепко расширяет морально-этическую перспективу и теперь позволяет не отвлекаться на то, чтобы объяснять каждому замечательному человеку: ты не можешь, понимаешь, ты физически не можешь сейчас сказать нам ничего хорошего и правильного. Но ты ведь умеешь терпеть, у тебя за плечами годы терпения режима, который на твоём терпении отожрался так, что воспитал себе отмороженных zумеров и теперь гробит их об нас, нас об них. Поэтому заткнись и терпи дальше. Что бы ты ни сделал, одобрения с этой стороны не будет. Ты по умолчанию причастен, даже если самый замечательный, даже если тебя винтили, даже если ты чутко сбежал раньше, чем закончился весь импорт и ввели выездные визы. Ты причастен просто по цвету паспорта. Ты ничего, понимаешь, совершенно ничего не вправе никому из нас разрешать и больше никогда не будешь вправе.
Бесполезно это объяснять кому-то вслух. С теми, кто понимает сам, нам будет о чем говорить рано или поздно. Остальные отправятся по маршруту русского корабля, что бы с нами ни случилось.